?

Log in

— «Избранные письма Сергея Рахманинова» вы будете играть на концерте, на котором также будут исполнять Владимира Мартынова. Я, конечно, не могу не спросить, как вы к нему и к его идеям относитесь, — в том числе и потому, что в России сейчас словосочетание «современный композитор» ассоциируется в первую очередь с Мартыновым.

— Я прежде всего хочу сказать, что очень Мартынова люблю. И лучшие вещи — это очень сильная, уникальная музыка. Что же касается его идей… Как бы помягче сказать. Вообще, сейчас сложилась странная ситуация: любой человек, так или иначе занимающийся композицией в России, оказывается перед необходимостью ответить на вопрос «А что вы думаете по поводу идеи конца времени композиторов?». Ну а вы вот представьте себе. Скажем, начинается футбольный матч. Выходят на поле команды. И вдруг капитан одной из них говорит: «У меня к вам есть одно важное сообщение. Вы знаете, время футбола кончилось. А вы не заметили ничего, поэтому вы мне даже не можете возразить». И дальше он начинает рассказывать: вот раньше был футбол, а сейчас — ну разве это футбол? А этот мяч — ну разве это мяч? А поле? Вот в те годы был мяч! Было поле! Ну и так далее. Его спрашивают: «То есть ваша команда играть не будет?» — «Нет, почему? Будет, просто имейте в виду — независимо от результата, — что игра эта неактуальна и никому не интересна. Критерий определяется исключительно моей теорией. Все остальные критерии тоже неактуальны и неинтересны». Вот примерно так. И мне кажется, что это немножко странно и немножко некорректно. Конечно, в книгах Мартынова много замечательного просто с точки зрения литературы. И некоторые его идеи тоже, безусловно, очень эффектны. Но ведь Володя претендует на то, что это некие культурологические исследования. Он никогда не согласится с тем, что это просто литература. Он все обставляет как научное исследование, он очень любит делать таблицы. Но если так — то это исследование должно выдерживать критику. Не в смысле ругань, а в смысле как минимум пройти проверку на соответствие приведенных фактов действительности. Но, простите, Володя не читает ни на одном языке, кроме русского, — и это одно уже очень настораживает, этого одного достаточно, чтобы упустить какие-то важные вещи и построить свою концепцию на домыслах. А Володя очень силен именно в том, что называется, прошу прощения, словосочетанием «философская спекуляция». В этом, кстати, был очень силен Владимир Ильич Ленин. То есть ты читаешь: «Ух ты! Как же это мне в голову не приходило?!» А потом обнаруживаешь, что он где-то передернул. Перескочил с одного уровня рассуждений на другой так, что это практически незаметно. И при этом какой-то компонент либо по незнанию, либо сознательно выскочил. Взять хотя бы простой факт. Человек пишет книгу, которая называется «Конец времени композиторов». Возникает логичный вопрос: а где тогда начало этого времени? Мартынов называет Перотина — это Франция, XII век. Пардон, это просто неправда. В Древней Греции были композиторы, их имена известны; да, они сочиняли гимны, но это именно музыкальные произведения, созданные композиторами. Я уже не говорю о том, что все драматурги в Древней Греции были еще и авторами той музыки, которую в их произведениях пел хор. Кроме того, были композиторы за пределами Европы задолго до XII века. Ну и так далее, понимаете? Если в фундаменте есть глубокая трещина, вы захотите жить в доме, построенном на этом фундаменте? В общем, яркая и эпатирующая теория, оказывается, построена на домыслах, которые человек сам для себя придумал. К тому же он ведь не одну книгу написал, он пошел дальше, он говорит не только о конце времени композиторов — но и о начале новой эпохи. Да, конечно, нет сомнений, что мы сейчас живем в некий рубежный период, — но вопрос-то в том, что каждый для себя считает важным, отжившим или актуальным, какие человеческие качества надо в себе взращивать, а с какими бороться. И когда в роли человека, который может олицетворять собой наступившее тысячелетие, Володя указывает Перельмана… Понятно, что он гениальный математик. Но Мартынов с большим восторгом пересказывает эпизод, где к Перельману приезжает вместе со съемочной группой его учитель, человек, который его профессионально вырастил. И 5 часов он стоит у подъезда и пытается Перельмана уговорить его пустить, и тот ему отказывает. Знаете, если новая эпоха — это время, когда нужно ориентироваться на человека, который вот так относится к своему учителю, это убийственно и для нас, и для эпохи. Можно делать гениальные открытия, писать гениальную музыку, снимать гениальные фильмы, но так нельзя.

— Но все-таки, возвращаясь к теории в целом, — вы же наверняка и сами замечаете, как изменилась роль композитора в культуре за последние 100 лет?

— Нет. Роль эта не меняется совершенно. Когда в XIX веке жил Верди, вся Италия ходила и пела его мелодии. А, скажем, в 1960-е годы весь мир пел песни The Beatles. А в России сейчас поют песни, которые, конечно, не имеют никакого отношения к музыке так называемых серьезных композиторов, — но тем не менее есть кто-то, кто эти песни написал. И роль этих людей — она точно такая же, какова была роль того же условного Верди. Может быть, степень их попсовости как-то изменилась. И то я сильно сомневаюсь. Верди — это попсовая музыка. А The Beatles — это уникальное соединение: предельная доступность, и при этом каждая нота — шедевр. А вот Баха, кстати, никто не знал и не пел. Так что, товарищи, ничего не изменилось. Просто каждый выбирает сам, что для него важно. Если чтобы тебя знали миллионы — тогда делай такое, чтобы это слушали миллионы. А если ты считаешь, что это недостойно, делай то, что ты считаешь достойным, и не жалуйся.


Новая работа Юрия Погребничко. Говорят, между первыми репетициями и премьерой прошло два года. В час с небольшим сценического времени вместились Платонов, Хемингуэй и Островский (кроме платоновской прозы, использованы рассказ Хэма "Убийцы" и диалог из "Леса").
Такой микс не вызывает ни удивления, ни протеста. Как не принимает возражений смерть - она сопутствует героям спектакля, бережно поддерживает, нашёптывает слова, которые помогают им описать собственное угасание. Здесь говорят негромко, как в доме умирающего. Здесь остановлена история, которой нет смысла больше трудиться, обрабатывая ход событий.
Новый спектакль Погребничко - послесловие к концу света. Всё, что могло произойти, уже произошло. Как писал апостол Павел: "...не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся" (1Кор. 15:51-52). Живым ещё не очевидны эти перемены, чтобы их осознать, нужно взглянуть в отражённый образ мира, созданный театром.
Новый "Чевенгур" - тихое напутствие при последней трубе, неслышной за информационным шумом. Спектакль, соединивший угасание и веру, тление и любовь. Надежда скрылась, остаётся понимание тщетности всех революций. И немного почти беззвучной печали.

Tags:

«Москвичи — очень добрые и понимающие люди»
Иван Вырыпаев — о театре миллиардеров, чувственности и понаехавших

Театр «Практика» отмечает день рождения — ему исполнилось 10 лет. МОСЛЕНТА поговорила с худруком театра, драматургом Иваном Вырыпаевым о театре миллиардеров, будущем театра и добрых москвичах.

— Театр «Практика» в 2005 году и в 2015 году — это один и тот же театр?

И да, и нет. Да — потому что, безусловно, это одна и та же философия, один и тот же формат, одни и те же цели и задачи. Нет — потому что это динамическая структура, в которой нет труппы, в которой меняется менеджмент и которая все время развивается. Плюс меняется среда, в которой мы находимся — политическая ситуация, экономическая ситуация, культурная ситуация. Театр «Практика» как театр современных текстов интегрирован в среду, в которой он живет, соответственно он очень подвержен этой динамике перемен. В 2005 году в России еще только появилась современная драма. И вот — появился театр. Каким он должен быть — непонятно. Главное, чтобы он был. Теперь же мы выясняем: а что такое современная драма? Как она выстраивается? То есть идет уточнение, корректировка, и мы каждый день все точнее и точнее определяем себя. Театр 2015 года — это театр, в котором отстроена менеджерская система, который работает, зарабатывает, играет современные тексты, уверенно стоит на ногах.

— Театр современной драмы, вписанный в сегодняшний день, — сталкивались ли вы с цензурой? С какими-то запретами?
Read more...Collapse )

память-архитектор

Память, как архитектор, строит здание прошлого.
Применить к этому строению формулу Ветрувия «Польза. Прочность. Красота» не получается.
В памяти сохраняются не имена и даты, выученные к экзамену по истории, не телефоны и адреса, а бесполезные обрывки стишков и частушек, случайные реплики, пугающие сны, следы давешних запахов и холод песка под босой пяткой. Никакого проку не извлечёшь.
Воспоминания шатки, колышутся на ветру времени, летучи, плывучи, непостоянны, как первые девушки, в которых то ли влюблялись, то ли хотели выместить на них конфуз за свои нарывчики на лице, за свои воспалённые фантазии.
Отвратные, мерзкие, пакостные сцены становятся арками, перерывающими пролёты в памяти, уродуя весь фасад, который приходится декорировать, приукрашать для посторонних.
Мне было лет восемь, когда летним воскресным утром к отцу зашёл в гости его сослуживец по тресту. Не помню имени-отчества этого дяди – в семье его называли Хам Хамом за манеру говорить, словно с набитым ртом. Хам Хам зовёт отца на Волгу, купаться, мамы и бабушки почему-то нет дома, оставить меня не с кем, я вынужденно становлюсь спутником и обузой одновременно.
Отец преувеличенно оживлён, радостен чему-то предстоящему, стыдноватому, ожидаемому.
По дороге отец и Хам Хам покупают водку и простецкую закуску, покупают мне мороженое, и мы идём к железнодорожному мосту - в шестидесятые, да и позже там был стихийный пляж, где загорали, купались, играли в мяч, играли в карты жители привокзального района, Татарской слободы и Черноречья.
Уже не город, ещё не пригород.
Огромная белая куча песка справа. Металлические опоры моста слева. Посредине – потные, разогретые солнцем тела.
Взрослые.
Дети.
Компании молодёжные.
Родственнички.
Соседи и соседки.
Молодки с небритыми подмышками.
Хулиганьё из переулков.
Солидные пузатые мужья-жёны, винищем заряжёны.
Малышня и деды-бабки.
А мы кто? Не семья, не компания, два уже в дым пьянущих на жаре мужика и перепуганный мальчишка.
Хам Хам чавкает словами, говорит что-то непонятное. Неприятное, лишнее.
Отец, пошатываясь, идёт к реке. Я вспоминаю услышанные во дворе истории про то, как пьяные тонули, хочу остановить, он не слушает, не слышит. Хам Хам утиной походочкой ковыляет за отцом.
Их нет – я не знаю, сколько проходит времени. Пять минут, полчаса, полдня? А когда они появляются на берегу, натыкаются на таких же пьяных, дышащих перегаром и злобой парней.
Сцепились – и никак не расцепятся.
Сейчас отца и Хам Хама будут бить. Парней больше, они злее, трезвее, по-собачьи прищурены, вертлявы, у них есть главный, ему-то и не понравились эти мужики, чем-то задевшие его гонор.
У меня только слёзы. Всхлипывания, возня в ногах. Не надо, не надо! Стыдно, а по-другому никак.
И главный говорит, показывая на меня:
- Если бы не он, и тебя… (он тычет пальцем в отца и произносит слово, о значении которого я догадываюсь), и тебя… (палец в сторону Хам Хама и то же слово), и вы бы сейчас в Волге плавали. Брюхом кверху.
Домой идём вдоль железнодорожной насыпи. Отец и Хам Хам ведут друг друга бережно, как два раненых в бою за высоту безымянную, никому не нужную. Отец выводит протяжно, стараясь ни одной ноты не упустить:

Дрались по-геройски, по-русски
Два друга в пехоте морской…

Хам Хам подхватывает, неожиданно отчётливо, с гордостью за тех, о ком поёт:

Один паренёк был калужский,
Другой паренёк костромской!

«А ну-ка, дай жизни, Калуга. Ходи веселей, Кострома». Единственная военная песня, от которой у меня боль в висках и во рту пересыхает. Не выношу. И помню – с первого до последнего слова.

причерноморское

Нас было десять. Десять человек в Голубой бухте под Геленджиком. Пять парней: Вовочка, дядя Вова, Андрюха, Олег и я. Пять девушек: Света, Таня, Ира, Наташа и зазноба Андрюхи, имени которой не помню. Все, кроме Олега и безымянной зазнобы, истпедовцы: Вовочка, Андрюха и я – выпускники, остальным доучиваться ещё курс. (Позже приехали две девушки из Куйбышева, Галя и Нина, подруги Светы).
Июль 1983-го. Студенчество позади, как указатель на выезде из населённого пункта. Андрюха будет работать в сельской школе под Костромой, меня и Вовочку распределили в распоряжение Красноярского крайоно – краевого отдела народного образования. Мы вежливо улыбались комиссии и замышляли побег. После пьянки на выпускном, где было сказано много пустых и льстивых тостов за столом и ещё больше рассказано матерных анекдотов в курилке ресторана «Русь», где выпускницы – офицерские жёны явственно отличались окраской и повадками от своих незамужних подруг, где умница, эрудит, косолапый чудак Валентин Григорьевич Мирошниченко, читавший нам курс с волшебным названием «Вспомогательные исторические дисциплины», серьёзно объяснял, почему он любит только глухонемых женщин, где танцевали надрывно и яростно, точно с жизнью прощались, так вот, после всех этих мистерий мы с Вовочкой шли по ночной, безлюдной улице Советской. И друг мой душевный всё повторял и повторял, словно отвечая советскому государству, пославшему его в Сибирь: «Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду!» Я не был готов столь радикально менять профессию, но в словах Вовочки чувствовалась какая-то заманчивая сладость.
Мечта о море возникла буднично и просто: взять палатки и поехать, пока есть деньги и свободное время и можно не думать о предстоящем. Состояние отложенных решений – кажется, так жила вся страна с новым строгим Генеральным секретарём, который пытался подтянуть разболтанный механизм, а ненароком понизил цену на водку, благодаря чему и остался в народной памяти. Мы хотели сменить костромской асфальт на черноморскую сочность красок и быстро собрались в дорогу, благо все были по-пионерски всегда готовы.
Дружба возникла, когда мы учились на третьем, а девчонки и дядя Вова (только так и не иначе называли его в нашей компании) были второкурсниками. Мы вместе работали в пионерских лагерях, репетировали ночами перед институтским смотром художественной самодеятельности, сидели за соседними столами в читальном зале, отмечали в их общежитской комнате дни рождения и праздновали Новый год. Так дружат люди в возрасте от семнадцати до двадцати пяти – чисто, доверчиво, прислушиваясь друг к другу, не умышляя никаких преференций для себя и не подменяя дружбы чувственностью. Конечно, нам льстило, что с нами проводят время красивые, весёлые девушки, умеющие создать праздник из одного своего присутствия, но важнее был свет, который шёл откуда-то извне, освещая каждую, преображая повседневность, делая значительной каждую деталь. И что удивительно: они сами несли часть этого внешнего света, меняя себя и нас. Случались размолвки и обиды, но при всём своём мужском видовом эгоизме мы проявляли готовность уступить и принести повинную голову. И нас прощали.
Не помню, кто предложил ехать в Геленджик, и откуда возникло это название – Голубая бухта. Никто ни разу не пожалел о выборе. Посёлок Кабардинка остался в стороне, мы вышли на обрыв – внизу море, вверху истёртое зноем южное небо. И никого, кроме нас. Только чайки и пограничники.
От бухты до Геленджика можно было добраться на автобусе, но в город ездили редко. Был запас консервов, макарон и круп, фрукты и вино покупали в посёлке. Олег – единственный технарь среди гуманитариев, homo habilis, человек умелый, взял на себя большую часть хозяйственных забот. А мы, дипломированные историки, целыми днями бездельничали, жарились на песке, купались, трепались, продлевая постоянство праздности и возвышая его до абсолютной гармонии с мирозданием. За десять лет до нас тем же путём шли молодые люди по другую сторону океана; они убегали от родителей, барбекю, молитвы перед сном, от застоя в обществе и мозгах, от вьетнамского синдрома, приближая, как им казалось, момент просветления – и вот их раздрызганная история неожиданно повторилась с другими молодыми людьми в другом мире, в стране, объявленной империей зла, внешне непроницаемой, внутренне размягчённой. Лето 1983-го – моё последнее лето, где нет диктатуры необходимости, где свобода безделья равноценна достижениям воли, где мёртвые, свои и чужие, ещё не заняли ни безмолвных могил, ни часть моей памяти.
Скоро мы узнали, что недалеко от поляны, где мы разбили палатки, под горой расположен санаторий для туберкулёзных больных. Переносить лагерь? – даже в голову не пришло, для нас это соседство значило не больше, чем недостроенное, заброшенное здание по соседству, которое почему-то сразу прозвали «отель хилтон» и лазали туда любоваться закатом.
Беспечность без сумасбродства, легкомыслие по прихоти.
Мы могли оставить палатки без дежурного, бросить вещи и все вместе, вдевятером уехать в город.
Ничего не пропало – даже коробка спичек.
Бутылка водка, спрятанная под деревом в день приезда, пролежала нетронутая до прощального вечера. Впрочем, это скорее свидетельство нашей невинности в отношениях с алкоголем, чем похвала общественному порядку.
Незнание опасности.
Покой на фундаменте опыта, который мы не могли оценить по достоинству.
Нам просто не с чем сравнивать: маньяки, серийные убийцы, съёхавшие умом стрелки и банды на колёсах – все они в прекрасном будущем, которое скоро начнёт наползать, оставляя кислый запах страха.
У меня нет ни одной фотографии, снятой в то время в том месте. Наш фотохронограф Андрюха, с первого курса снимавший гулянки, пьянки, репетиции, демонстрации и прочие знаменательные события, отказался от чёрно-белой «Свемы» и перешёл на обращаемую цветную фотоплёнку. Тогда это стало модным – слайды вместо фото; слайды можно было проецировать на экран под музыку, включив стереосистему, ты становился режиссёром слайд-фильма, создавал новую реальность из ярких, разноцветных кадров и мелодий оркестра Поля Мориа или других плывущих стереозвуков, это было сродни перемещению на машине времени. Таким представлялся новый век – до него оставалось ждать больше лет, чем мы уже прожили; новый век обещал принести яркость, сочность цвета, пестроту и превосходство неподвижной картинки над жизнью, промелькнувшей мимо, незафиксированной объективом.
Мы остались на слайдах, вероятно, давно утраченных другом-фотографом в его разматывании личной биографии.
Мы остались в разговорах – фоном ложился непрерывный стрёкот цикад, они перекликались, словно стража Голубой бухты.
Слова шли поверх изначальных звуков моря, поверх цикад и несущего полуденный жар ветра. Мы говорили о недавно прочитанном романе «Смерть Вазир-Мухтара», об авторском вступлении, где Тынянов пишет о людях, у которых «перемещалась кровь», у которых время бродило в крови.
Мы не знали ещё, что наш состав крови окажется непригодным для скорого будущего, не знали, как нам будут переливать кровь, втыкая в вены грязные, заражённые гепатитом иглы, как нетрезвые костоправы-политики начнут ставить диагнозы и лечить скопом, не разбирая лиц. Мы искали сходства себя с героями романа, мечтая об испытаниях на верность идеалам, а лучше бы по ступеням лестницы в небо шаркали чужие подошвы.
Книжные знания лохмотьями прикрывают наготу подлой бабы-истории.
В Голубой бухте ход событий приостановился. И только гроза, случившаяся в последнюю ночь, ливень, удары грома, ревущий морской прибой, секунды слепоты сразу после зигзага молнии вернули нас в настоящее – во вторую половину лета весёлого года, когда мы перестали быть студентами.

Latest Month

November 2015
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars